30-й фестиваль

Михаил Брашинский: «Я не снимаю чисто жанровое кино»

09-08-2022

Режиссер конкурсного фильма «Волны» – об игре с жанрами, исследовании веры, а также о том, как прошлое кинокритика помогает в создании кино.

– Вы возвращаетесь в Выборг с новым фильмом ровно через 10 лет после предыдущего, «Шопинг-тура». Какие у вас от этого ощущения? Это просто совпадение или вы подгадали с выпуском, чтобы премьера состоялась именно на «Окне в Европу»?

Конечно же, совпадение. Если совпадения бывают. Я, может, и рад был бы снимать больше, чем по фильму в 10 лет, но, как видите, складывается по-другому. Так что я ничего не подгадывал. Но, действительно, это мой любимый фестиваль, родной. Я тут бывал во всевозможных ролях: и с фильмом, и как актер, и в жюри. Я чувствую себя тут как дома. Это важно.

– Вы действительно снимаете редко, это происходит просто из-за того, что финансирование сложно найти, или это ваш творческий темп, который вам удобен?

Вряд ли на этот вопрос есть один ответ. Наверное, это сочетание разных факторов: и того, что моя жизнь развивается так, а не иначе, и того, что идеи ко мне приходят в таком ритме, а не в другом, и того, что с деньгами всегда непросто. Но раз так сложилось, значит, так и должно быть. Я верю, что все происходит именно так, как должно происходить.

– А еще вы спустя почти 20 лет после вашего дебютного фильма «Гололед» вновь снимаете Викторию Толстоганову. Почему выбрали именно ее на эту роль?

Участие Вики в «Волнах» – случайность. Если случайности бывают. Сценарий писался для другой актрисы. Вика, с которой я дружу все те 20 лет, что прошли с «Гололеда», это знала, и у нас не было по этому поводу никакого недопонимания. Понятно, что разные истории требуют разных лиц, разных личностей. И этот сценарий писался не для нее. Другая актриса, которую я видел в этой роли, за которую боролся, о которой мечтал, была утверждена и уже начала сниматься, но в процессе съемок заболела ковидом. Это было осенью 2020-го, самый разгар. Мы-то сидели в лесу под Тарусой, в изоляции, а актеры ездили туда-сюда из Москвы. Ждать актрису мы не могли, пришлось бы остановиться минимум на две недели. Невозможно. Мы оказались в жесточайшей ситуации. Все, что уже снято, переснимать. Но это ладно. Но кто? Я в панике, искал замену, и тут: Вика, кто же еще. Что может быть естественнее? Я ей позвонил, сказал: «Выручай». Она в тот же день прочитала сценарий и вечером следующего дня приехала в Тарусу. Мы просидели с ней несколько часов, обсуждая роль, и на следующее утро она вышла на площадку. И сыграла так, будто все это написано специально для нее, будто она родилась, чтобы сыграть эту роль. Во, сюжет! – как говорил Владимир Басов. О чем он? Наверное, о том, что судьба умнее нас? И какие бы выборы мы ни делали, последний выбор все равно будет не за нами.

– Ваш фильм – про секту. Это несколько табуированная тема, у нас боятся об этом высказываться. Насколько в фильме важен вопрос религии?

Секта – это место действия, скажем так. Важно ли оно для фильма? Безусловно. Об этом ли фильм? Нет, не думаю. Секта – это пространство не столько религии, сколько веры. Вера, в любой религии, по определению должна быть слепа, то есть, должна не вопрошать, а принимать. А я человек вопрошающий, и мне, когда я давным-давно, году в 2010-м, начинал думать об этой истории, было интересно поговорить о вопросах веры. Что вообще такое вера? Из чего она состоит? На что готова? На что способна? Какие жертвы с ней связаны? Как она соотносится с надеждой? С религией? Все эти вопросы были мне интересны, и я постарался их затронуть. Именно затронуть, зритель не должен ожидать от моих фильмов ответов, я против ответов и не пытаюсь их дать. Я пытаюсь правильно задавать вопросы.

– Вы писали сценарий около восьми лет. Это зависит просто от творческого темпа или вы актуализировали, переписывали эту историю? Почему такой длительный период?

Вы знаете, правильнее, наверное, сказать не «писал восемь лет», а «жил с ним восемь лет». То есть я его начал писать, он не получался, я его забросил и решил отказаться в какой-то момент. Но он от меня решил не отказываться почему-то. И то и дело напоминал о себе. Я снова за него брался, и он снова не получался. Но когда я думал о своем следующем фильме, я все чаще думал о нем. Не отпускал он меня, и так и не отпустил. Поэтому в 2018 году я просто сел и заставил себя написать его заново, от начала до конца. Этот сценарий, более или менее, мы и снимали. За все эти годы я много чего другого сделал: «Шопинг-тур» написал и снял, написал сценарии для других, снялся в кино, снял документальное кино, которое, кстати, обожаю. Но видите, все это время, все 2010-е, прошли, очевидно, под тайным знаком «Волн», и сейчас заканчивается какой-то большой этап моей жизни. Это правильно – ставить точку, подводить черту под блоками своей жизни, понимаете? Вот я сейчас этим и занимаюсь.

– Помимо Толстогановой, вы воссоединились с вашим соавтором Константином Мурзенко, с которым работали на «Гололеде». Какова его роль в создании сценария?

В титрах и «Гололеда», и «Волн» написано «сценарий при участии». Я вообще пишу для себя сам, это для меня принципиально. Но любому человеку нужен редактор, и желательно больше, чем просто редактор, соавтор – другой взгляд. Когда ты работаешь над чем-то, особенно, долго, ты, естественно, теряешь объективность и возможность посмотреть на все это со стороны. И вот, когда ты заканчиваешь черновик, очень полезно найти такого человека, который, увидев материал впервые, поможет тебе самому в твоем собственном материале разобраться, чего ты там такого насочинял. Мне повезло с Константином. Он умеет услышать чужой замысел и помочь реализовать именно его.

– В момент создания «Волны» обозначался как триллер с элементами хоррора. Можно ли его так жанрово определить?

Абсолютно нет, я даже не очень понимаю, откуда вы это взяли. Все эти наклейки – «триллер», «хоррор» – придуманы для дураков-продюсеров (я, правда, таких редко встречал), чтобы их охмурять, а нормальным людям – зачем это? Я не снимаю чисто жанровое кино. Я люблю играть с жанрами (но не в жанр). «Шопинг-тур» был практически весь – такая игра. Хотя и в нем не было жанровой чистоты. В нем были и хоррор, и комедия, и очень важная для меня драматическая история отношений мамы и сына. А я сам – где-то между ними, наверное. То же и в «Волнах», хотя тут жанр приглушен, я бы сказал. Это фильм про людей. Ну а какой жанр у «фильма про людей»? Драма? С элементами? Кому нужны эти наклейки? Заниматься определением жанра нужно, когда тебя приперли к стенке и требуют этого, например, чиновники, на худой конец, прокатчики, а если не требуют, то зачем?

– Есть такой штамп, что от экс-кинокритиков (а вы экс-кинокритик) принято ждать каких-то экспериментов, особого высказывания, как это было в «Шопинг-туре». Есть ли в этом фильме место игре с формой, со смыслами?

Кинокритик перестает быть кинокритиком в тот самый момент, когда в первый раз говорит: «Мотор!». Со мной это случилось 20 с лишним лет назад. Когда снимаешь кино, ежесекундно сталкиваешься с таким количеством практических проблем и вопросов, что не до интеллектуальных выкладок и не до насмотренности. Если ты режиссер, насмотренность поможет, до определенной степени. Насмотренность дает культуру взгляда, не более того. А если ты нережиссер, никакая насмотренность тебе не поможет. Так что «игра с формой», которая должна иметься у каждого режиссера, к кинокритике никакого отношения не имеет. Есть ли она в «Волнах»? Конечно, мы ставили перед собой какие-то формальные задачи. Но перечислять их сейчас было бы нелепо. Давайте мы продолжим этот разговор после того, как вы, посмотрев фильм, скажете: «Вау, я ничего подобного в жизни не видел!». Вот тогда и поговорим про игру с формой и смыслами.

Беседовал Иван Афанасьев
Фото: Геннадий Авраменко



Фестиваль проводится при поддержке
Министерства культуры Российской Федерации

Партнеры